?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

20110202154831699_0001      Я читаю эту книгу не первый месяц, и надо признаться, получается у меня это довольно медленно. И дело не в том, что требуется некое преодоление себя (оно, безусловно, требуется, потому что погружаешься в мир человека голодного, изможденного, мучительно переживающего состояние, в котором не удовлетворяются базовые потребности, но при этом сохраняющего остроту ума), но потому, что эта книга написана особым человеком. Мысли Лидии Гинзбург можно сравнить с холодным скальпелем, который в военно-полевых условиях без анестезии разрезает живую плоть. Эта книга требует особого внимания к себе, особого контекста, и боюсь даже особого читателя. Такого, который думает.
     Я читаю эту книгу маленькими порциями, но каждый раз меня обуревает желание высказаться. И Гинзбург дает так много пищи для размышлений, что если не выплеснуть это сразу же на бумагу, не высказаться, не обдумать все это по горячим следам, потом боюсь, что-то важное можно упустить, потерять… Поэтому я хочу писать по мере прочтения. Это не систематизированные и не упорядоченные мысли, из числа тех, отношение к которым формируется уже после написания. Эта книга удивляет. И я хочу рассказать чем именно.


Книга начинается с «Рассказа о жалости и жестокости», который дает максимально полное впечатление о ее стиле. Анализ переживаний человека, который потерял близкого родственника во время блокады. Это не взгляд – после. Это взгляд внутри, во время, в самом процессе. Это не история о заботливом племяннике, который взял на себя все тяготы по уходу и содержанию старой женщины, своей тети. Это история о мужчине, который так сильно голодал, что скатился к грубости, жестокости, мелочности и тирании. Гинзбург откровенно пишет о том, как смерть человека может принести облегчение, и как сама по себе смерть может быть условием и предпосылкой человеческого отношения к самой себе. Она показывает как человеческое лицо искажает звериный оскал голода. Но при этом, мозг не перестает работать, и рефлексия, какой бы болезненной она не была, все равно происходит, пост фактум, но происходит. И что это – осознать пустоту и тоску там, где только что была неутолимая злость….

Каким  бы ни был уровень эмпатии, сколько бы фильмов не посмотрели, сколько бы книг не прочли – но одно очевидно – невозможно понять жителей блокадного Ленинграда до конца. И не только в силу нашего воспитания (другое поколение/другая страна/другие ценности), но даже потому, что там, в блокадном городе, не все понимали, что это значит. Например, Н. К. – пример психического и физического здоровья. Будучи до войны на вторых ролях, сейчас она расцвела – везде и всюду нужна, «она научный работник, поэт-агитатор, которому устраивают вечера в Доме культуры, она работает в редакции, пишет историю завода, работает в райкоме, выезжает на фронт с делегацией возлагать венки, она – потомственная дворянка (это ей тоже очень приятно), теперь – беспартийный большевик, пользующийся полным доверием. Она награждена медалью, быть может, получит еще одну, она много работает, много зарабатывает и может помогать матери и двум сестрам. Ей сорок лет, но она моложава…». Эдакая правильная во всех отношениях женщина, пример для подражания. Но при всем при том, она избежала дистрофии, лишь засыпала днем, что ей не свойственно. Она не пережила животного голода, когда готов отнять хлеб даже у близкого человека, она не понимает дистрофиков (выражение самой Гинзбург), и смотрит на них с презрением… Свысока. «Реализация в чувстве превосходства». Разве не чудовищно, что в голодном, холодном, стылом городе, где смерть тенью стоит за спиной каждого человека были такие люди? Ну, конечно, наслышаны –  были партийные работники, которые не так тяжело перенесли блокаду. Но я сейчас вовсе не о еде, не о хлебе насущном, а о духовном. О том, что прямо там, по улицам, где у каждого подъезда, в каждом дворе лежали замерзшие трупы, где быт разрушен был до основания (свет, вода, канализация, отопление, транспорт) ходили такие вот – довольные собой, невозмутимые люди, которые наблюдая за моральной деградацией своих соперниц и врагов – смотрят на них с брезгливостью, с чувством, что справедливость восторжествовала. Как? Это кажется невероятным. И трезвый, внимательный, максимально спокойный и, я бы даже сказала, хладнокровный взгляд Гинзбург на таких людей, отрезвляет. Заставляет по новому посмотреть не только на саму блокаду, но и просто на человеческую сущность как таковую.

А человеческая сущность непредсказуема.  Как доказательство – портрет сестер В-ц. Изможденные жертвы дистрофии, у них средством самореализации оказывается способность размышлять. Что это значит? Трудно поверить, но это буквальное чувство превосходства в том, что есть способность анализировать собственные эмоции, осознавать свою ущербность. И превосходство, в конечном счете, сквозит всюду – в описании голода (ах, раньше каша для меня была не еда, а теперь это моя основа), в описании бомбежки, когда они даже в подвал не спустились  (а смысл?).  И бравада своим хладнокровием, и анализ… и очевидный подтекст «мы ведем себя так здорово, что это уже даже ненормально». Самореализация в самоанализе…

Гинзбург потрясающе пишет. Ничего подобного я не ожидала увидеть, и не встречала никогда в советской литературе. Безусловно, надо учитывать, что писала она «в стол», но ведь сам факт! Ее смелые суждения, точные и меткие стрелы, попадают в цель издалека. Она пишет о таких вещах, о которых даже сейчас не принято говорить в подобном ключе. Например, о страхе смерти. В разговоре с Н.К. всплыло, что та, не боится смерти, и не испытывает никакого страха. Она возвела в «автоконцепцию» свои ценностные надстройки, но Гинзбург это не вводит в заблуждение. Она рассуждает – «страх – вовсе не вывод из объективных данных об опасности или о ценности того, что может быть утрачено. Страх – это эмоция, которая может возникнуть и может не возникнуть, как может возникнуть или не возникнуть эротическая эмоция, независимо от объективных эротических качества объекта. Чем соблазнительней объект, тем больше шансов, что возникнет вожделение; чем опаснее ситуация, тем больше шансов, что возникнет страх, но и только…».

Гинзбург философ. Она не просто рассуждает о природе появления страха, но пытается разложить его на составляющие, опознать производные, исходные мотивы, учитывая, что есть реальные ситуации опасности, что есть люди чувственные и жизнерадостные, которые переживают острые вспышки страха (на самом деле протеста, биологического возмущения), она пишет о том, что люди с глубоким биологическим оптимизмом не желают поступаться своими интересами и потому не испытывают страха. Что страх выступает лишь как помеха добиться желанной вещи/действия/удовлетворения другого интереса. Просто поэтому и Н.К. не боится ничего. «Над этим биологическим жизнеутверждением интеллигенты в тех не очень многочисленных случаях, когда оно им дано, надстраивают для интереса и красоты автоконцепции троглодитизма, фатализма и т.п.».

Comments

( 4 заявки — Оставить заявку )
julia28
Nov. 5th, 2015 03:48 am (UTC)
Спасибо, очень интересно делитесь. А кем автор приходится Евгении Гинзбург?
neosonus
Nov. 5th, 2015 03:25 pm (UTC)
Спасибо вам!
Если честно, я не знаю. В книге об этом, ничего не написано, а специально я не искала.
aviatorv
Nov. 5th, 2015 08:32 am (UTC)
Надо будет прочитать.
На эту тему мне очень запомнилась Детская книга войны http://children1941-1945.aif.ru/ Несмотря на название, ничего детского там нет, в ней собраны отрывки из детских дневников, живших в военное время.
neosonus
Nov. 5th, 2015 03:26 pm (UTC)
Да, я слышала о ней. Очень хочу прочесть...
( 4 заявки — Оставить заявку )